Кино для сердца

Есть фильмы-аттракционы, ориентированные на визуальный эффект, а есть кино «сердечного действия». К таким картинам относится драма «Сердце мира» режиссера Наталии Мещаниновой, получившая Гран-при 29-го «Кинотавра». 

— Наталия, вы работаете и как режиссер, и как сценарист. Как отличается процесс написания сценария для себя и для другого режиссера? 

— Когда я пишу для другого режиссера, то пытаюсь в определенном смысле залезть ему в голову, понять, чего же он хочет на самом деле. Это не значит, что я не несу чего-то своего, авторского. У меня тоже есть особый почерк, но важнее все-таки прочувствовать интонацию режиссера. Когда я пишу для себя, то и обращаюсь, соответственно, к самой себе. Картины по моим сценариям, вышедшие сравнительно недавно, — «Аритмия» Бориса Хлебникова, «Война Анны» Алексея Федорченко и мое «Сердце мира» — очень разные. В каждой из них, безусловно, есть часть меня, но с точки зрения режиссерского языка они совершенно непохожи.

— Создавая сценарий, вы уже представляете его реализацию на съемочной площадке? 

— Да, когда я пишу сцену, то уже представляю картинку: в каком пространстве находятся герои, как на них падает свет. Я заранее вижу сценарий как фильм, а не как текст. 

 

— Есть ли у режиссера какой-то специфический фильтр восприятия мира? 

— Есть преломление восприятия: ты это не только ты, но еще и некий наблюдатель — происходит выныривание из ситуации. Однажды, переживая трагические события, я поймала себя на мысли: «я как я» стою и плачу, а «я как режиссер» за этим наблюдаю — за костюмами, цветами, поведением окружающих. Наверное, это какая-то профессиональная деформация.  

— У сценария «Сердца мира» заявлено тройное авторство — Наталия Мещанинова, Борис Хлебников, Степан Девонин. Как происходило это совместное творчество, было ли разделение ролей? 

— Мы все время шутили, что Степан отвечает за эмоции, Борис – за рацио, а я слушаю одного и другого, пытаясь все это объединить. Технически процесс выглядел так: каждый вечер мы со Степаном садились, придумывали, обсуждали, записывали все мысли, которые приходят в голову, систематизировали их, выстраивали сюжет. Потом делились этими мыслями с Борисом. Он смотрел на историю свежим, редакторским взглядом, указывая на спорные места. Боря задавал нам гадкие вопросы, и мы думали: «Эх, Хлебников, пришел и все нам сломал! А ведь мы все вчера придумали …» Но оказалось, что это очень полезная практика. Потом мы устраивали читку сценария от начала до конца, обсуждали каждую сцену. Такая читка качественно улучшает текст и помогает пробить тупиковую ситуацию, когда, например, не знаешь, как решить финал. 

— Как ваш опыт документалиста влияет на создание художественных фильмов? 

— Очень влияет. Я привыкла так работать и мне нравится этот способ: когда ты создаешь сценарий, то идешь в ту среду, о которой пишешь, погружаешься в нее, изучаешь. Мне не очень интересно все брать только из головы, я считаю, что она недостаточно полна для этого. Жизнь гораздо парадоксальнее может себя явить, превзойдя твои задумки. Например, мы с Борей недавно ходили на корабле в Мурманске — там, всего пару часов понаблюдав за людьми, ты уже можешь накидать миллион сюжетных ситуаций. Пространство вдруг драматургически перед тобой раскрывается, из увиденного случайно предмета может родиться целая сцена. По-моему, любого режиссера игрового кино нужно пропускать через опыт документальных съемок — так ты начинаешь что-то фундаментальное понимать про жизнь, про людей. И надо постоянно это делать, чтобы поддерживать в себе ощущение реальности. Я пыталась разобраться даже в тех вещах, о которых ничего не понимала до создания истории. Что, например, я знала о врачах скорой помощи до «Аритмии»? Теперь, кажется, я знаю о них все. 

— Степан, хочется вас спросить как раз о погружении в среду. Было ли у вас представление о том, что такое притравочная станция, и как оно изменилось после того, как вы увидели ситуацию изнутри? 

— Это представление было уже давно: дело в том, что у нас собаки охотничьей породы, и еще до написания сценария я посещал соревнования норных, натаскивал своих собак. И у меня нет от этих станций ощущения жестокости, там никто не страдает. По сути, правильно говорить не «притравочные станции», а испытательно-тренировочные станции для охотничьих собак. Да, собак там учат охоте на лис, но эти лисы здоровы, их не мучают. Руководитель такой станции не даст покалечиться ни своей собаке, ни своей лисе, потому что одинаково их любит. Вообще, без этих станций грамотная охота невозможна, и она не имеет ничего общего с браконьерством.  

— У вашего героя Егора очень трепетные отношения с животными — насколько трудно было выстраивать коммуникацию с четвероногими участниками съемок? 

— Было сложно: как известно, самые непредсказуемые артисты — дети и животные. На репетициях собаки все делали правильно, а потом появлялась съемочная группа с рациями, и все могло пойти не так. Главную собаку Белку у нас играли сразу три «актрисы». Это щенки алабая, порода крупная, поэтому они быстро устают. Собака просто ложилась и засыпала, танцевать вокруг нее танцы с бубнами было бесполезно. В итоге ее роль продолжала играть другая… 

Наталия: А еще они напрочь отказывались плавать. В общем, животных мы больше не снимаем.

 

Текст : Екатерина Филиппова. Фото : Александр Брежнев